И первая же его мысль обратилась к ночи вопрошания. Снова и снова вспоминал Толай ответы своих Богов. Правильно ли он уразумел их смысл? Не ошибся ли в толковании? И нет ли ошибки в самих ответах? Боги мудры, но даже ему, их Творцу, не дано знать, всеведущи ли они?

И будто одних сомнений мало для тревоги, опять начались сны – хотя и не у Толая. Опять Кенет являлся в сонных видениях, и опять кому-то приказывали его убить. Не самому Толаю, другому человеку. Сон едва не довел беднягу до сумасшествия. Рассказывал он о нем Толаю, чуть не плача. Убивать Кенета ему не хотелось – вроде парень хороший и никакого зла ему не причинил, опять же и Боги запретили. Да и пример Урхона ясно показал, чем кончаются подобные попытки. Но со сном-то как быть? Кому не верить – Богам или снам?

Решения при всей своей медлительности Толай умел принимать быстро.

– Я забираю твой сон, – негромко произнес он, слегка коснувшись пальцами висков несчастного. Тот аж зажмурился от облегчения: его сон забрал Творец Богов, и теперь сам он свободен от исполнения долга, противоречащего долгу. А что сделает с этим долгом Толай – его дело.

Когда освобожденный от сна ушел, Толай еще некоторое время глядел на огонь, пылающий в горне. Огонь в горне – ведь так Боги назвали юного сына по хлебу?

Откладывать и дальше откровенный разговор было нельзя. Опасно и бессмысленно.

Кенета кузнец отыскал на самой окраине селения. По случаю хорошей погоды тому вздумалось не бока отлеживать на теплом шэне, а поразмяться немного и восстановить в памяти тела то, что он в последнее время помнил только умом.

Кенет упражнялся с деревянным мечом, проделывая обычный воинский канон «боя с тенью». Судя по следам на снегу, на первый взгляд можно было предположить, что он только-только начал: следов было немного, их отчетливо различимые цепочки не накладывались одна на другую. Зато если приглядеться, видно, что отпечатки ног глубоко вдавились в снег. Края их были четкими, ни один не смазан: наука Аканэ пошла Кенету впрок, и в его движениях не было ни малейшей расхлябанности. Каждый его шаг был точно той длины, что и нужно, – ни на волос больше или меньше. Потому и не было на снегу лишних следов. Кенет разминался уже давно: в сторонке на снегу лежала его стеганая зимняя одежда, рядом – нетерпеливо сброшенный хайю и вышитая знаками-оберегами рубашка. Кенет был обнажен до пояса, его голая спина блестела от пота, забранные назад волосы липли к шее. От его разгоряченного тела разве только пар не валил. Кенет быстро и плавно взмахивал мечом, и солнечный свет струился по его лезвию, как по стальному, вспыхивая на острие дробящейся радугой. Толай невольно зажмурился: не следует ему видеть то, что никто не должен видеть.

– Эй, сынок, – мягко позвал Толай, отведя взгляд в сторону, – тебя можно потревожить?

Кенет завершил какую-то особо сложную фигуру, коротко поклонился, держа меч обеими руками острием вниз, и обернулся к Толаю.

– Вполне, – беззаботно отозвался он и вложил меч в ножны. – Погоди немного, я сейчас оденусь.

Он вытащил из рукава зимней одежды небольшое полотенце, быстро растерся насухо и принялся натягивать рубашку.

– Все, я готов, – объявил Кенет, туго перепоясав синий хайю и набросив поверх него зимний кафтан. – Что-нибудь случилось?

– Можно и так сказать, – кивнул кузнец. – Поговорить мне с тобой надо. Только, во имя всех Богов, не спрашивай, кого ты обидел. Насколько я знаю, все еще никого. Разговор у нас совсем о другом пойдет.

Губы Кенета все еще улыбались, но глаза мигом посерьезнели. Он кивнул и подошел ближе.

– Сын по хлебу, – медленно сказал Толай. – У меня есть к тебе просьба… и я очень надеюсь, что она тебя не оскорбит.

– Я и вообще не обидчивый, – усмехнулся Кенет, но его шутливый тон должного отклика не возымел.

– Не сочти мою просьбу за дерзость… или обиду… или уж тем более за вызов… – Слова ворочались во рту кузнеца тяжело и медленно.

Теперь улыбка покинула не только глаза Кенета, но и губы.

– Я хотел бы увидеть твой меч, – единым махом выпалил Толай.

– Да пожалуйста, – удивился Кенет. – Только и всего?

Он отстегнул крепление с обоймицы ножен и подал их вместе с мечом кузнецу.

– На ножны мои посмотреть стоит, это да, – признал он. – Я так понимаю, тебя их оковка заинтересовала? Знатная работа.

– И это – тоже, – отсутствующим голосом согласился кузнец, водя пальцем по древним знакам, выложенным серебром. Потом он очень осторожно потянул меч за рукоять. Какую-то долю мгновения меч словно бы сопротивлялся, а потом вышел из ножен необычно легко. Так плавно могла бы выскользнуть сталь – но не дерево. Сразу забыв о чудесных ножнах, на которые тоже стоило поглядеть попристальней, кузнец впился взглядом в деревянный клинок.