Как же он сразу не догадался! Не землю и воздух – радость и горе избрали игроки! Да и не игра это вовсе.

Неудивительно, что Акейро сидит со стороны земли, со стороны черного цвета и радости. Он наконец-то сможет вступить с ненавистным врагом в открытую схватку. Еще бы ему не радоваться! Он и одет не так как всегда. Раньше в одежде наместника преобладали синие и черные тона – в знак уважения к Саду Мостов, городу, чья земля некогда была водой. Но сегодня на Акейро и ниточки синей не было. Безумная радостная ярость, казалось, трепетала в каждой складке его черного хайю. Праздничный черный наряд воины надевают лишь в дни больших торжеств – или перед таким боем, само участие в котором – праздник, перед смертной битвой за правое дело. Редко когда выпадает воину такое беспримерное счастье. Иной воин сойдет в могилу в преклонных летах, изведав множество сражений, но так ни разу и не облачившись перед боем в черное.

И уж совсем не странно, что Юкайгин сидит за белым полем. Когда-то Кенет вернул Акейро здоровье – неужели только для того, чтобы забрать в уплату его жизнь? Смертные бы муки принять, самому бы заступить его место, но не дозволить, чтобы… а как не дозволить? Даже обладай старый князь властью приказывать наместнику – но можно ли приказать такое? Мыслимое разве дело повелеть – сиди-ка ты, дескать, дома, покуда за тебя будут сражаться другие? Неизгладимый, ничем не смываемый позор для того, кто просит, и смертное оскорбление для того, кого попросили. Как страдал всегда неизлечимо больной Акейро от того, что не может сражаться, как подобает, – и не станет Юкайгин отравлять ему радость предчувствия битвы. Не скажет ни слова. Только белое кольцо на пальце в знак траура, в который Юкайгин даже не смеет облечься, дабы не приманить погибель к Акейро. Белое нефритовое кольцо из тех, что носят лучники… и белая сторона игральной доски – чтобы выразить подобающую случаю печаль: как-никак, а не приличествует восторг перед разлукой, даже и по случаю предстоящей битвы.

Выразить печаль… вот оно! Кенет против воли вновь глядел на доску как завороженный, затаив дыхание. Теперь ему был понятен каждый ход – и ни один не казался странным.

Правы, тысячу раз правы были князь и наместник, обмениваясь пустыми словами! Кенет, будучи магом, может укрыться от всевидящего взора Инсанны – но им-то, простым смертным, откуда знать, не наблюдает ли сейчас Инсанна за ними? А что, если он услышит их разговор? Если поймет, что он означает? Тогда они погибли бесповоротно, не успев ничего предпринять, а главное – Кенета их разговор выдает с головой.

У Кенета сердце стеснилось от жалости. Само его существование в одном мире с Инсанной обрекало этих двоих на разлуку, а то и на смерть. И только из-за него они не могли даже поговорить перед расставанием. Но и разойтись безмолвно они не могли.

Два мастера игры не играли. Они разговаривали. Слова, бездумно слетающие с их уст, не значили ничего. Разговор велся на доске. Кенет явственно слышал эти странные ходы – шутливо-сдержанные, церемонные, чуть хрипловатые, деланно насмешливые… да, именно так обычно и разговаривали эти двое, пытаясь скрыть свою глубокую привязанность под скорлупой этикета. Как всегда, опасаясь ранить другого слишком откровенным проявлением чувств, они и за доской были верны своему обычному тону. И только раздумье перед выбором – какой же сделать ход? – только рука, застывшая на долю мгновения перед тем, как решительно прикоснуться к той или иной фишке… слова были мертвы, передвижения фишек на доске мужественно скрывали истинные чувства, но каждое мановение руки было исполнено живым страданием. И столько строгой скорбной красоты было в этом безмолвном и оттого окончательном умолчании, что Кенет едва не задохнулся.